Адвокат матвеев игорь

Суд над Игорем Матвеевым во Владивостоке: подсудимый назвал адвокатов мошенниками и отказался от их услуг

В четверг, 10 апреля, во Владивостоке состоялось второе заседание суда по новому делу экс-майора Игоря Матвеева. Суд отказал в требовании подсудимого дать отвод «погрязшему во лжи» прокурору Вячеславу Дубинцу. Следующим шагом обвиняемого стал отказ от оплаченных адвокатов.

На предыдущем, первом, заседании во Владивостокском гарнизонном военном суде Игорь Матвеев заявил, что он не верит в объективность и честность прокурора Вячеслава Дубинца. На новом заседании выяснилось, что подполковник военной прокуратуры экстренно убыл в служебную командировку и сам отказался от участия в процессе. Однако подсудимый на тот случай, «если вдруг Дубинец решит вернуться», в начале заседания заявил обоснованный письменный отвод гособвинителю.

Он зачитал свои доводы, высказанные еще на первом заседании, в которых напомнил про случай со спрятанной жалобой. По словам Игоря Матвеева, во время его содержания в СИЗО при ИК-29 Большого Камня, при участии Вячеслава Дубинца обвиняемого посадили в одну камеру с рецидивистами, чем подвергли опасности жизнь бывшего полицейского внутренних войск МВД РФ. Его жалобу на нестерпимые условия содержания Вячеслав Дубинец прятал в своем сейфе в течение трех месяцев.

Судья Бояркин, заслушав доводы Игоря Матвеева и проведя полчаса в совещательной комнате, признал аргументы подсудимого несостоятельными и сохранил за гособвинителем Дубинцом право участвовать в процессе.

Следующим шагом Игоря Матвеева стал отказ от услуг оплаченных адвокатов.

«Адвокаты Котляров и Егоров — легализованные мошенники. Они ничего не делают и никакой квалифицированной юридической помощи мне не оказывают. На каждом заседании только встают и соглашаются с тем, что я говорю. Между тем, это защитники, которым уплачено 200 тысяч рублей — средства, собранные буквально всем миром. Эти адвокаты не знакомятся с апелляционными жалобами, не приходят ко мне в СИЗО. У нас до сих пор не выработана позиция защиты. С настоящего момента прошу считать, что адвокаты Котляров и Егоров действуют против моих интересов», — заявил Игорь Матвеев.

Он отметил, что адвокат Ольга Гряненко, которую для защиты ему назначило государство, несмотря на то что живет в Большом Камне, работает гораздо лучше частных защитников и оказывает ему необходимую юридическую помощь.

Адвокаты встали и вновь согласились с мнением подсудимого.

Напомним, майора внутренних войск МВД РФ Игоря Матвеева обвиняют в мошенничестве и превышении должностных полномочий в отношении военнослужащего. Сам Матвеев свою вину не признает, а пострадавшего называет дезертиром. Уголовное преследование майора началось после того, как он опубликовал в Интернете видеообращение в адрес нынешнего председателя правительства РФ Дмитрия Медведева, в котором рассказал о «беспределе», происходящем в одной из военных частей Владивостока.

Матвеев Игорь Владимирович

Матвеев Игорь Владимирович родился 17 февраля 1974 года в городе Моздоке Северо-Осетинской АССР, бывший майор Внутренних войск МВД РФ, на момент осуждения проходил службу в Приморском крае. Неправомерно осуждён 9 сентября 2011 года по п. «а» ч. 3 ст. 286 УК РФ («Превышение должностных полномочий, совершённое с применением насилия или с угрозой его применения») и 10 декабря 2014 года по ч. 3 ст. 286, ч. 3 ст. 159 («Мошенничество, совершенное лицом с использованием своего служебного положения») УК РФ к 4 годам 5 месяцам лишения свободы с лишением воинского звания, освободился 8 февраля 2016 года.

Полное описание

Одновременно с этим прапорщик ВВ МВД РФ П. Луканин, задержанный 23 февраля 2011 года сотрудниками ФСКН за сбыт наркотиков (позже того, как Луканин дал показания на Матвеева, дело было переквалифицировано на хранение наркотиков), 1 мая 2011 года написал рапорт на имя командира воинской части, в котором утверждал, что был избит Матвеевым 24 февраля. Причины, по которым Луканин «вспомнил» об избиении через два месяца, остаются неизвестными; медэкспертиза была проведена только 25 мая 2011 года, что исключило возможность установить точное время нанесения побоев. 12 мая собранные материалы были переданы руководством части в 304 военный следственный отдел Следственного комитета РФ, расположенный во Владивостоке. Вслед за этим, 19 мая 2011 года, заявление о побоях и превышении служебных полномочий со стороны Матвеева 24 февраля, то есть почти через 3 месяца, написал ещё один военнослужащий, сержант Чернаков. По оценке рабочей группы Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека, следствие и суд по делу Матвеева шли с грубыми процессуальными нарушениями. Среди свидетелей обвинения были военнослужащие, проходившие по уголовным делам о злоупотреблениях, разоблачённых Матвеевым, а сам прапорщик Луканин остро нуждался в представлении командованием части положительной характеристики. Судья Владивостокского гарнизонного военного суда В.Г. Француз 9 сентября 2011 года по обвинению в совершении двух эпизодов преступления, предусмотренного п. «а» ч. 3 ст. 286 УК РФ («Превышение должностных полномочий, совершённое с применением насилия или с угрозой его применения»), приговорил Игоря Матвеева к 4 годам лишения свободы с лишением воинского звания. Судебная коллегия Тихоокеанского флотского военного суда 6 февраля 2012 года сократила срок лишения свободы до 3 лет 6 месяцев с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима, с лишением воинского звания майора.

За день до вынесения приговора Игорю Матвееву, 8 сентября 2011 года, бывшим военнослужащим А. Зебницким, задержанным за дезертирство летом 2010 года при участии Матвеева, было подано заявление в отношении последнего по п. «а» ч. 3 ст. 286 («Превышение должностных полномочий, совершённое с применением насилия или с угрозой его применения») и ч. 3 ст. 159 («Мошенничество, совершенное лицом с использованием своего служебного положения») УК РФ. Дело также базировалось исключительно на показаниях потерпевшего, написавшего заявление на Матвеева в момент рассмотрения уголовного дела майора в суде, через год после «факта» «вымогательства». Показания потерпевшего были противоречивыми и не соответствовали фактическим обстоятельствам дела, меняясь в ходе следствия. В частности, в день заявленной Зебницким передачи вымогаемых денег Матвеев находился в Москве и физически не мог их поучить, якобы надеваемые на потерпевшего 9-10 июня и 20-31 июля 2010 года наручники в действительности выдавались Матвееву в период с 11 июня по 5 июля 2010 года, детализация мобильных телефонов Матвеева и Зебницкого исключает возможность их встречи в дни передачи денег. Подробное описание противоречий в этом деле дано военным прокурором Тихоокеанского флота С.А. Коломиецом, указавшим на них руководителю военного следственного управления Следственного комитета РФ по Тихоокеанскому флоту В.А. Грунину. Тем не менее, 28 декабря 2012 года дело было передано в суд, который 10 декабря 2014 года осудил Матвеева по ч. 3 ст. 286, ч. 3 ст. 159 УК РФ («Мошенничество, совершенное лицом с использованием своего служебного положения») к 4 годам 5 месяцам лишения свободы с лишением воинского звания. 8 февраля 2016 года Игорь Матвеев освободился из колонии, полностью отбыв назначенное судом наказание.

После внесения Игоря Матвеева в список политических заключённых, освобождения которых требовали участники массового оппозиционного митинга 4 февраля 2012 года на Болотной площади Москвы, против 4 свидетелей защиты было возбуждено уголовное дело по ч. 1 ст. 307 УК РФ («Заведомо ложные показания»). Известно об осуждении по этой статье как минимум двух свидетелей, давших неблагоприятные для Матвеева показания на стадии предварительного следствия и отказавшихся от них в ходе судебного разбирательства, а именно заявивших, что майор ограничился тем, что накричал на Луканина, не прибегая к физическому насилию. 2 мая 2012 к штрафу в размере 30 тысяч рублей судьёй Владивостокского гарнизонного военного суда М.В. Абрамовичем был приговорён майор ФСБ в запасе Олег Карасев. 19 декабря 2012 года во Фрунзенском районном суде Владивостока к штрафу в размере 10 тысяч рублей приговорили старшего лейтенанта ВВ МВД РФ в запасе Андрея Иванова; в ходе повторного рассмотрения дела 30 сентября 2013 года он был оправдан судьёй Фрунзенского районного суда Владивостока Н.Г. Гершкович.

Фактическая сторона предъявленных Матвееву обвинений позволяет говорить о необоснованности осуждения майора. Об этом свидетельствует слабая доказательная база, появление заявлений от «потерпевших» через месяцы после описываемых в них событий, неприкрытое давление на свидетелей, в том числе и в виде судебного преследования за «лжесвидетельство». Вышесказанное относится и ко второму уголовному делу Матвеева о, якобы, вымогательстве денежных средств у бывшего военнослужащего А. Зебницкого.

Важно отметить, что майор Матвеев и раньше вступал в конфликты с командованием Внутренних войск в связи с разоблачениями фактов коррупции. Имеются основания предполагать, что именно в связи с этим он был 5 ноября 2008 года приговорён Грозненским гарнизонным судом по ч. 2 ст. 336 УК РФ («Оскорбление подчиненным начальника во время обязанностей военной службы») к штрафу в размере 15 тысяч рублей(в защите Матвеева участвовали Наталья Эстемирова, Станислав Маркелов и Уполномоченный по правам человека в РФ Владимир Лукин). С нашей точки зрения, дело майора Матвеева относится к категории «Другие дела».

Суд над Матвеевым во Владивостоке: ответчика удалили из зала суда до конца прений сторон

В понедельник, 27 октября, во Владивостокском гарнизонном военном суде начались выступления представителей защиты в прениях сторон. Перед речью адвоката между Игорем Матвеевым и судьей Бояркиным произошел конфликт, следствием которого стало выдворение подсудимого из зала суда.

Во Владивостоке продолжаются прения сторон по делу экс-майора Игоря Матвеева. Сторона обвинения вменяет ему «мошенничество» и «превышение должностных полномочий с использованием насилия и специальных средств» и требует отправить подсудимого в колонию-поселение на 4,5 года. С учетом того, что подсудимый уже находится под стражей, в случае такого обвинительного вердикта его срок закончится уже в 2016 году.

Смотрите так же:  Договор купли продажи в письменной форме образец

В ходе своей речи в минувший четверг, 23 октября, прокурор Феликс Мамот в качестве доказательств вины Игоря Матвеева привел показания потерпевшего Алексея Зебницкого, его брата Антона, а также протоколы допросов некоторых сослуживцев экс-майора и расшифровки звонков.

Обвинение полагает, что Игорь Матвеев, поймав в июне 2010 года дезертира Зебницкого, сбежавшего с места службы в 2005 году, доставил его в военную часть, заковал в наручники, ударил по лицу и требовал в качестве взятки 300 тысяч рублей за обещание «замять» дело.

В ответном слове адвокат Ольга Грянченко заявила, что все доказательства обвинения делятся на четыре группы: показания заинтересованных лиц; доказательства, источниками которых стали показания заинтересованных лиц; доказательства, на основании которых невозможно сделать однозначный вывод о виновности подсудимого; доказательства, которые суд должен признать недопустимыми.

Она заявила, что суд препятствовал стороне защиты собирать и предоставлять необходимые доказательства невиновности подсудимого, отказал в допросе трех свидетелей, а еще в отношении трех не был достаточно настойчив для их присутствия.

Адвокат назвала процесс над Игорем Матвеевым кафкианским — когда подсудимый понятия не имеет, в чем его обвиняют, но испытывает безнадежность и чувствует неотвратимость наказания.

«Имеет место неконкретизированность обвинения, невозможность вынесения судом как обвинительного, так и оправдательного решения. Обвинение должно быть конкретным, обвиняемый не должен сам домысливать его пробелы. Обвинительное заключение содержит описание целой череды событий, но не имеет точного указания на событие преступления. Должно быть точное описание преступления, места его совершения и обстоятельств, способов, мотивов, целей».

По мнению Ольги Грянченко, причиной этих недочетов стало то, что работа следователя сводилась не к поиску доказательств, а «к тому, чтобы под уже имеющуюся версию подобрать соответствующий материал и сформировать дело».

«Хотелось бы хоть немного приблизиться к объективной истине, хотя перед судом сейчас такой цели не стоит», — высказалась адвокат.

Судья Дмитрий Бояркин попросил защитника не заявлять недоказанные обвинения в отношении следователя и придерживаться анализа представленных в суде доказательств.

Однако сам подсудимый Игорь Матвеев доводов своих защитников не услышал, его выдворили из зала суда еще до начала выступления адвоката. В начале заседания он пытался подать ходатайство о предоставлении дополнительного времени для согласования позиции защиты с подсудимым, но председательствующий отказал ему, попросил замолчать и сесть на место.

«Я нахожусь в суде, а не акционерном обществе имени Бояркина», — заявил Матвеев. Он был возмущен отказом судьи, получил четыре замечания и был удален из зала до своего последнего слова.

«Для себя заберите это последнее слово», — бросил подсудимый судье, выходя из зала.

Несмотря на это, судья Бояркин завил, что не принимает это эмоциональное высказывание как отказ от завершающего выступления Матвеева.

Прения сторон продолжатся в ВГВС 29 октября, последнее слово Игоря Матвеева предварительно назначено на 5 ноября.

Адвокат Игоря Матвеева: Как юрист не понимаю, почему обвинение привлекает новых свидетелей

Маргарита Люденко выразила непонимание, почему обвинение вызывает новых свидетелей, совершенно ненужных для этого дела, помимо заявленных изначально.

«Я, как юрист, считаю, что обвинение вправе использовать только те доказательства, которые были собраны в ходе следствия. Привлечение новых свидетелей незаконно», — сообщила адвокат.

Также правозащитник обратила внимание на серьезные противоречия между показаниями свидетелей стороны обвинения, данными в ходе предварительного следствия, и тем, что было сказано на суде.

«Противоречия в показаниях свидетелей доказывают, что эти люди говорят неправду. По версии следствия, три офицера наблюдали за произошедшим, и никто никуда не доложил. Но суд все равно чаще занимает строну обвинения, — считает Маргарита Люденко. – То, что говорит гособвинение, для суда замечательно, а доводы защиты – нет».

Сейчас в зале суда объявлен перерыв до 14:30. Уже выслушаны показания пяти свидетелей. Один из них – бывший майор Карасев – настаивает на невиновности Матвеева, заявив, что свидетельствовать против офицера ему приказали.

Напомним, что иски на экс-майора Матвеева посыпались после того, как он публично обвинил комбрига внутренних войск МВД полковника Султанбекова в ответственности за «беспредел» на территории воинских частей Приморского края. Прокуратура подтвердила некоторые факты, озвученные Матвеевым, но офицера в считанные дни уволили со службы, а затем и завели уголовное дело. Его обвиняют в избиении прапорщика Луканина и сержанта Чернакова. Матвеев обвинения опровергает, обращая внимание на тот факт, что так называемое «избиение» произошло в феврале, а «вспомнили» о нем в мае, как только возник конфликт с начальством.

Адвокат избитых Матвеевым: Я и сам не верю военным

«Дело об избиении двух военнослужащих слишком затянулось, — сообщил в беседе с корреспондентом агентства адвокат прапорщика Луканина и сержанта Чернакова Александр Масасин. – Огромное внимание уделяется деталям, которые не имеют к делу никакого отношения. Например, собачий корм в Чугуевской части, или корейцы на БАМе».

По мнению Масасина, его подзащитные были действительно избиты, и виновный в этом должен понести заслуженное наказание.

«Мы должны разбирать только факты. Я и сам на 100% не верю военным. Но я верю тем парням, которые служили в этой части и уже уехали домой. Они больше не находятся ни в чьем подчинении, и им нет смысла врать, тем более, что они просто выполняли команды, и к ответственности их никто не привлечет», — рассказал Масасин.

Правозащитник назвал троих бывших военнослужащих, которые, по его мнению, дадут самые непредвзятые комментарии.

«Рядовой Макаров выступит в суде уже в ближайшее время. Он был помощником дежурного по КПП сержанта Чернакова в тот вечер 24 февраля и видел, как майор Матвеев, пытавшийся вывести прапорщика Луканина за территорию части, наносил удар Чернакову, который пытался воспрепятствовать Матвееву. Макаров уже давно закончил службу и живет где-то в районе Читы, но он связался со мной, сообщил, что следит за процессом, и сам захотел дать показания.

Еще два дембеля – Непомнящий и еще один, фамилию не помню, тоже готовы дать показания. Они сопровождали Луканина, когда Матвеев вызвал его к себе на «разбирательство». Они мне рассказали следующее:

«К Матвееву Луканин ушел целым, а вернулся побитым». К этому трудно что-то добавить».

Слева: Павел Луканин, Сергей Чернаков и адвокат Александр Масасин. Автор: Сергей Ланин

Сам Матвеев, уволенный со службы в мае, вину отрицает. Он связывает процесс и увольнение со своим рапортом о нарушениях в структуре внутренних войск МВД в Приморье, который он подал главнокомандующему в конце апреля, незадолго до того, как был уволен и стал фигурантом уголовного дела. По мнению Матвеева, командование сфабриковало дело из мести.

Адвокат матвеев игорь

С первых дней моего содержания под стражей я понял, что такое категория «бывший сотрудник». В самый первый день ко мне прибыл замначальника СИЗО по безопасности и режиму и сказал: «Как только я увидел ваше обращения по телевизору, я сразу понял, что скоро вы к нам заедете!». Был бы человек — статья найдется. Он мне порекомендовал, во-первых, остаться человеком. Есть такие понятие криминальные — градация на «черных» и «красных» — так вот он сказал, что если я за период нахождения в СИЗО не почернею, то буду достоин уважения.

Я смысл сказанного сначала не понял. Но когда после карантина я оказался в камере, сокамерники смысл этого разговора мне объяснили — главное, не уподобиться этим ложным понятиям криминального мира. А это, я вам доложу, сделать в тюрьме очень сложно. Потому что либо ты решаешь вопросы чести и достоинства, либо бытового характера. Если придерживаться общечеловеческих понятий и принципов, которые, например, не позволяют нормальному человеку унижаться, то человек обрекается на определенного рода тяготы и лишения. А если быть лояльным и забыть про понятия чести, про то, что ты офицер, но можно довольно спокойно отбывать наказание — быть в контакте с администрацией.

У меня не сложилось с администрацией с первых дней, потому что я стал понимать, что лица, которые содержатся в местах лишения свободы, они лишены вообще всех прав — к ним относятся как к животным. При этом такое отношение сопровождается возмутительным упоминанием про «право обжалования» — то есть они видят, что закон нарушают, но говорят, что это нарушение можно обжаловать. К примеру, вот я был на судебном заседании, приезжаю — все это время не кушал, меня должны покормить. Но никто не кормит. Пытаешься объяснить, что это неправильно: «Ну, вы имеете право обжаловать, а сейчас — в камеру».

Потом, когда я уже стал адаптироваться, понимать, я находил различного рода способы и формы решения этих вопросов. Сразу, с первых дней я понимал, что ко мне привлечено большое внимание — ко мне обращались люди, с которыми я знаком не был. А в тюрьме всегда принято отвечать на вопросы — то есть замыкаться в себе нельзя. Я ни от кого не дистанцировался, на все отвечал. После карантина меня, несмотря на закон, предполагающий раздельное содержание бывших сотрудников, посадили в камеру к основной массе спецконтингента. Очень трудно объяснить, что может чувствовать человек, который прослужил в системе МВД 20 лет, и не просто рядовым сотрудником, а старшим офицером, и оказывается в одной камере с людьми, которые ранее много раз совершали преступления.

По негласной договоренности со следователем меня после приговора незаконно этапировали из Владивостока в город Большой камень, в так называемое помещение, функционирующее в режиме следственного изолятора — ПФРСИ. Меня туда перевели под предлогом необходимости проведения следственных действий. ПФРСИ — это мини-СИЗО такое при колонии, при ИК-29, двухэтажное здание с камерами, оборудованными как в СИЗО. Там содержатся лица, не являющиеся осужденными. Меня туда этапировали и якобы забыли указать, что я бывший сотрудник.

Смотрите так же:  Лён и его требования

Конвоиры, которые меня туда везли, меня сразу узнали — тогда меня каждая собака знала. Всю дорогу они со мной разговаривали, задавали мне вопросы по моему делу. Среди администрации колонии меня тоже все узнали. Но при этом меня поместили в камеру к уголовникам. Когда меня туда завели, там находилось шесть или семь человек, которые сразу возмутились тем, что меня к ним отправили. В последующем, побеседовав со смотрящим этой камеры, я понял, почему. Он мне сказал, что у них была установка на то, что к ним «заведут мента, которого нужно опустить». Но при этом им не сказали, что это за мент.

Я им сказал, что буду защищать себя, и эта провокационная ситуация ни к чему хорошему не приведет. На что смотрящий ответил, что они, мол, не идиоты: «Был бы ты обычный мент, это другой вопрос, но ведь тебя-то все знают». Он был возмущен тем, что его хотели «намазать на подставу», как он выразился. А заказ он этот получил от криминального авторитета, который его, очевидно, принял от администрации колонии. Он сказал: «Ну как я могу это сделать, если я тебя вчера по телевизору видел».

Эта ситуация не разрешалась в течение двух недель. Я настаивал на моем переводе в камеру к бывшим сотрудникам, где моей безопасности ничего не угрожает. Дело в том, что этот смотрящий за моей камерой зачастую успокоить сокамерников не мог — попросту не успевал. В течение всего этого времени я терпел унижения, оскорбления, нецензурную брань и так далее. И ограничения, которые я сам прекрасно понимал — мне нельзя было касаться их посуды и так далее.

Некоторые плевали мне в пищу — баландер дает, я ставлю тарелку, какой-то осужденный плюет в нее, бросает тарелку, и кричит: «Пускай мент это ест». Ну, я-то понимаю, он себе авторитет зарабатывает, а я, если силу применю, потом ничего доказать не смогу даже. Так длилось две недели. Дошло до того, что я на утренней заявил, что вскрою себе вены, если меня не переведут. Другого способа воздействия тогда не было. Вскрывать я, конечно, не хотел. Как только я об этом заявил, меня перевели в камеру для бывших сотрудников, в которой были свободные места. Когда меня к ним в камеру завели, я уже был обессилен, я две недели фактически не спал. Сразу вырубился, а когда проснулся, меня уже заказали на этап — опять доставили во Владивосток.

Первым делом я подал заявление на сотрудников ПФРСИ, которое долго не регистрировалось. Они стали отрицать тот факт, что я содержался с уголовниками. Я не мог доказать этого два года, но помогла случайность. Как-то раз в камеру с уголовниками в ПФРСИ зашел полупьяный сотрудник с фальшпогоном, от которого разило, и стал разговаривать со смотрящим на довольно дружеской ноте. А цель его визита была — посмотреть на меня, как на обезьяну. «Ого, Матвеев!». И в какой-то момент смотрящий этот попросил сотрудника сфотографировать его со мной, чтобы выложить в одноклассники, похвастаться, с кем он сидит. Я перечить не стал.

Потом, спустя время, когда прокуроры стали отрицать факт моего нахождения в камере с уголовниками, я попросил адвоката найти этого смотрящего в «Одноклассниках» и скачать эту фотографию. У него получилось — благодаря этой фотографии прокуроры признали факт моего незаконного содержания. Но производство по моему заявлению постоянно отменяли, и срок давности по нему в конечном итоге прошел.

В последующем против меня было совершено преступление со стороны следователя — он пытался расследовать якобы совершенное мной преступление путем совершения преступления. Фамилия у следователя была Лобода (старший следователь отдела по городу Братску регионального управления СК Александр Лобода, расследовавший первое дело в отношении Матвеева — МЗ). В один из дней он приехал в СИЗО Владивостока, чтобы конвоировать меня в суд и избрать мне меру пресечения по второму делу. В СИЗО он прибыл с двумя военнослужащими морской пехоты, которые вообще-то, не являются служащими органов исполнительной власти — это не ФСИН и не полиция. То есть следователь выступил и в качестве следователя, и в качестве конвоя, и в качестве прокурора. Он ввел в заблуждение администрацию СИЗО, что я якобы числюсь за ним, что я военнослужащий, и конвоировать меня должен он.

Меня вызвали из камеры, этот самый следователь надел на меня наручники и передал меня двум солдатам морской пехоты. При этом было очевидно, что они конвоированием занимались впервые. Везли на простой служебной «Газели», не в автозаке. Эти наручники с меня не снимали до вечера, я подвергался различного рода оскорблениям, в том числе — в ответ на просьбу отпустить в туалет. Наручники сняли, только когда меня завели в клетку в суде. А когда меня везли обратно, я уже командовал своим конвоем — они не запомнили, где находится СИЗО, и мне приходилось показывать им дорогу. Ну про то, что в ходе этого псевдоконвоя я был лишен возможности принять пищу, я вообще не говорю. Если со мной так обращались, хотя я был тогда всем известен, то как обращаются с простыми заключенными?

Я делал заявление о преступлении, это очевидное превышение полномочий, но рассмотрено оно не было. При этом меня судили за превышение полномочий, а следователь, занимающийся моим делом, сам очевидным образом превысил свои полномочия. То есть вот этому следователю все с рук сходит, а на меня заводят часть 3 статьи 286 УК, что является тяжким преступлением, вменяя, что я, якобы, через третьих лиц отдал распоряжение поймать дезертира и надеть на него наручники, три раза по две минуты. Вот только в этом заключается мой состав преступления, а у следователя, который фактически совершает те же самые действия, не имея на то полномочий, надевая на меня наручники, такого состава преступления не находят. Я ему говорю: «Слушай, ты идиот! Ты же совершаешь то же самое преступление, которое вменяешь мне!». А он говорит: «Ну, пиши заявление, будем рассматривать».

В колонии в Нижнем Тагиле я содержался всего полгода. Все это время я демонстративно, специально нарушал все, что можно нарушить. Поскольку я был одновременно и осужденным, и обвиняемым, у меня был очень большой объем обжалований. Во всех заседаниях по обжалованию я участвовал посредством видеоконференцсвязи между ИК-13 и Владивостокским гарнизонным судом.

Получалось, что днем у меня идут процессы — меня выводят в ПФРСИ, в день по два-три заседания проходят. А вечером меня возвращают в отряд, где я в редком случае успеваю поужинать, пройти проверку перед сном обязательную, а потом все ложатся спать, но я не отбиваюсь — я говорю, что не буду спать, потому что мне нужно готовится к суду. И я демонстративно выучил статью 46 Конституции и статью 47 УПК. Когда сотрудники подходили ко мне и говорили, что я должен спать, я им все это зачитывал.

Этот конфликт аккумулировался соответствующими интригами. В зоне есть понятие «козел» — это осужденные на должностях дневального и завхоза, которые зарабатывают себе УДО. Они оказывали на меня психоэмоциональное воздействие: «Иди спать, Матвеев, не пойдешь — привлечешь внимание к отряду, придут менты, и все за тебя будут отдуваться». Я отвечал, что они являются такими же осужденными, как и я, и не имеют права отдавать никаких распоряжений. Ну и так я стал определенной белой вороной в отряде.

Тогда я обратился к своим землякам — я родом из Северной Осетии, с Моздока. А осетины — это большая часть авторитетов сейчас в тех краях. У нас в отряде тоже был достойный человек, осетин. Он мне сразу сказал, чтобы по всем вопросам такого характера я обращался к нему. И я этой помощью пользовался, совершенно бесплатно, грубо говоря, безвозмездно, на понимании человеческом смог ситуацию уладить, и смог защищаться по уголовному делу. Хотя сотрудники колонии постоянно фиксировали меня на видеокамеру и составляли акты о нарушениях, вызывали меня на дисциплинарные комиссии.

При этом начальник колонии по фамилии Непочатый разговаривал со мной как офицер с офицером — у него был, так сказать, дефицит общения, и он со мной охотно разговаривал, общался. Поэтому после того, как на дисциплинарных комиссиях мне объявлялись выговоры, он был вынужден выписывать мне перенаправление на штрафной изолятор, но не водворял меня туда — понимал, что у меня суды идут. Начальнику колонии было дело мое известно, ему было меня по-человечески жалко.

Вообще, эта колония похожа на Советский Союз — все убогое, лозунги какие-то примитивные краской на стенах, «Народ и партия едины», типа того. И убогость менталитета сотрудников — прапорщик стоит перед вами небритый, с перегаром, с грязью под воротничком и так далее. И при этом такие люди упиваются властью своей.

Назначенная мне [Владивостокским гарнизонным военным судом 24 октября 2013 года и закончившаяся 11 февраля 2014 года стационарная комплексная судебная психолого-психиатрическая] экспертиза в центре имени Сербского — это чистой воды провокация прокурора, потому что никто не сомневался в моей адекватности. Более того, моя статья не предполагает обязательное прохождение психолого-психиатрической экспертизы. Тем не менее, я туда был направлен — прокурору это нужно было для того, чтоб изолировать меня еще дальше.

Смотрите так же:  Заполнить заявление о переходе на упрощенную систему налогообложения

Основание было такое: Матвеев постоянно высказывается в процессах, и постоянно обжалует все что можно. То есть право на защиту прокурор воспринял как неадекватное поведение, и меня отправили этапом, ограничив в доступе к правосудию. До этого я прошел этапом от Владивостока до Тагила, потом из Тагила во Владивосток назад, через всю Россию. И второй раз, ради этой экспертизы, меня отправили еще дальше — в Москву.

Человек в процессе этапа — это кролик в клетке. Неважно, когда его кормят, лишь бы выжил. Этап из Владивостока до Москвы предполагает несколько отрезков пути и промежуточных следственных изоляторов. Выглядит это так: меня принимает конвой, везет на железнодорожный вокзал во Владивостоке. Там меня принимает другой конвой. Все это сопровождается обыском, который сами сотрудники в силу своей некомпетентности превращают в банальный шмон. А я вез с собой очень много документов (владивостокские журналисты, встречавшие Матвеева после освобождения из СИЗО, писали, что у него с собой было 90 кг документов — МЗ), сумки с бумагами. Все это переворачивается, потом нужно все опять собирать.

Потом сажают в поезд, от Владивостока до Хабаровска — полтора суток в вагоне-«столыпине», так называемом вагонзаке. Это купе, в котором дверь — это клетка. Есть «тройники» — это ровно половина купе, и там три полки. Там возят детей, женщин, конвоиров и особо опасных. Остальные едут в общей камере — туда могут натолкать до 16 человек. Такое же купе, только слева и справа по четыре полки. Помещают туда, там тоже шмон. Внутри клетки ничего нельзя, даже курить. Туалет — три раза в день, когда раздают кипяток. Точнее не кипяток даже — конвою кипятить лень, поэтому они просто подогревают воду, она горячая, но пищу таким не запаришь — каши из сухого пайка и так далее. От этого заворот кишок и все сопутствующее. Промежуток между Хабаровском и Владивостоком — это полтора дня, терпимо. Столыпинские вагоны прицепляют к почтовым поездам, поэтому они идут так долго — гражданские, например, доезжают за 12 часов.

Страшнее другое. Самый большой и тяжелый среди всех российских этапов — это между Хабаровском и Иркутском, то есть это самый длительный отрезок от одного промежуточного изолятора до другого. В поезде в таких условиях едешь пять суток. Это животные условия — лето, клетки забиты людьми, как консервная банка. Бесчеловечно и очень тяжело. Потом приезжаешь, помещают в транзитную камеру до следующего этапа, где человек может ждать день, а может — два месяца. В один день внезапно стучат в дверь: «С вещами на выход». И едешь дальше — с Иркутска до Новосибирска, потом с Новосибирска до Свердловска, со Свердловска в Тагил, с Тагила до Челябинска, с Челябинска до Москвы. В один конец такой этап — минимум два месяца. Но никаких временных рамок нет. Человек в этапе — это вещь, которую нужно перевезти.

Чтобы не показалось, что я жалуюсь на жизнь — мне на всех этих этапах, ну и вообще в изоляции, очень помогала моя известность. Я никого не знаю, а меня знают все. Первым делом, когда заходишь в камеру, сразу спрашивают — кто по жизни. Потом — фамилия, статья. Вот у меня на этом моменте распросы как-то заканчивались, про меня и так все знают потому что. Я не видел ни одной камеры, в которой не было телефона, интернет есть у всех, за новостями многие следят.

Когда я все же доехал до Москвы, меня сразу поместили в одиночку, в изолятор. Я там содержался больше месяца. Потом меня вывезли на Сербского. Там я находился, ну, среди общеуголовного спецконтингента — убийцы, грабители. Пришлось придумывать легенду — что я просто бывший военный, служивший при Советском Союзе, и никакого отношения к правоохранительным органам России не имеющий. Так пришлось сделать, потому что в Сербского никакого помещения отдельного для бывших сотрудников нет, только общие палаты. Там у меня только один раз спросили, не я ли тот самый майор Матвеев. Ответил, что нет.

Перед тем, как меня из Бутырки перевели в Сербского, ко мне пришли [члены московской ОНК Андрей] Бабушкин и [Анна] Каретникова, засвидетельствовали мое состояние на фото и видео, что я адекватен. Я считаю, что это спасло мне жизнь, что только благодаря этому меня не закололи, грубо говоря. Такой грамотный тактический ход.

Что такое наша психиатрия, я знаю не понаслышке — в 1999 году меня уже делали шизофреником, закалывали и клали в психушку, когда я был на юридической стажировке в должности стажера-следователя в Моздоке. Я тогда столкнулся с определенными коррупционными проявлениями, и меня закололи, положили в больницу, поставили диагноз шизофрения, отчислили с училища. Когда меня мама забрала, меня еле выходили, поставили на ноги, и я добился независимой экспертизы. В итоге отменили этот диагноз и я смог восстановиться в училище. На красный диплом закончил.

Когда я только вышел из СИЗО, меня спрашивали, чем я буду заниматься. Я ответил, что не знаю, как я буду жить, но первым делом поеду в 304-й Военно-следственный отдел. Они удивились, как же так. Я объяснил, что это не шутки, позвал их с собой, мы поехали, сразу из СИЗО. Но там начальник отдела спрятался, журналистов не пустили, все как обычно.

Всю суть произошедшего прекрасно описал военный прокурор в перерыве судебного заседания по моему делу в 2014 году. Он сказал: «Все мы понимаем, что Матвеева посадили не «за что», а «зачем»». И эта фраза у меня не вылетает из головы с тех пор. Другими словами, они очень ловко достигли истечения сроков давности уголовной ответственности по моему заявлению. Те преступления, о которых я рассказал — они средней тяжести. Срок давности по ним — шесть лет с момента совершения. Заявление я подал 3 мая 2011 года, по преступлениям, совершенным в марте 2010 года. Таким образом, срок истекает уже в марте. А все это время, пока я сидел, следственные органы попеременно выносили постановления об отказе в возбуждении уголовного дела с перспективой отмены этого постановления — чтобы создать видимость реагирования, контролирующий орган отменяет это постановление, и периодически отменяет надзирающий орган, то есть военный прокурор. Они создают видимость реагирования, и придраться никак нельзя. А срок давности между тем подходит к концу, и эти люди уйдут от ответственности.

Все это время, пять лет, я не только обжаловал свое незаконное уголовное преследование, потому что я сидел за то, чего я не делал, но и параллельно ежедневно обжаловал незаконные действия и бездействия по моему заявлению на военное руководство. Я не позволял им поставить точку. Но многие ведь об этом не знают — о том, что эти люди не понесли ответственность не потому, что они не виноваты в совершении преступлений, а потому, что их прикрыли другие должностные лица. Поэтому моя цель сейчас — предать огласке этот факт и побудить высшее руководство обратить на это внимание. Хотя срок давности все равно истечет.

Все мои адвокаты работали по назначению. Денег у меня на защитников по соглашению никогда не было, да это, наверное, и к лучшему — я узнал, сколько стоит такой объем работы у московских адвокатов, мне назвали сумму с шестью нулями. Но я сам юрист по образованию, и за эти пять лет приобрел огромный опыт судебной практики.

Иногда мне кажется, что лучше бы я не понимал, за что сидел — мне было бы проще. Но все равно от этой мысли отделаться трудно — моя изоляция была необходима только для того, чтобы достичь этого результата. Чтобы прикрыть генералов и полковников МВД, ущерб от действий которых составил свыше 50 млн рублей. Это сумма была официально озвучена органами военной прокуратуры, а какую сумму они скрывают на самом деле, даже представить сложно. Если бы я после моего обращения к президенту и подаче заявления не был изолирован и участвовал в проведении доследственной проверки, сумма была бы намного больше.

Сейчас во Владивостоке я решаю первичные бытовые вопросы — благодаря помощи незнакомых людей я смог снять так называемую «гостинку». До этого ведь я жил в военном общежитии, а с очереди на получение квартиры меня, естественно, сняли. И я понимал, что так произойдет, но иного способа пресечь все это не видел. Основной коррупционер — это [ныне возглавляющий войска Сибирского регионального командования внутренних войск МВД] генерал-лейтенант [Виктор] Стригунов. У него даже кличка есть в криминальных кругах — Антибиотик, как герой «Бандитского Петербурга». И вторая кличка — это Витька-строитель. Потому что где бы он не появился, появится многомилионная стройка, а у него свои подрядчики и свои схемы отката. Это преступник в генеральских погонах.

Против меня давали показания два офицера, полностью находящиеся в зависимости от должностных лиц командования — они сами понимают, что совершили преступление. Их поставили в положение без выбора. Все остальные офицеры, старший состав, негласно, неофициально — на моей стороне. Я получил огромное количество писем от них в заключении и даже материальную помощь. Я уверен, что ничего не закончилось — я буду добиваться обращения к первым лицам государства и буду использовать все рычаги для этого. Все говорят: «Дело майора Матвеева». А я считаю, что это не дело какого-то отдельного человека, а всего общества.